А горы — ну разве можно забыть такое чудо? Пурпурно-багряные у основания, перерезанные посередине неспешной процессией облаков, а потом — резко взметнувшиеся в торжественное и неподвижное небо фантастическими пиками, изрезанными, как шпили средневековых рыцарских замков. Облака, окаймлённые выкрашенной в индиго бахромой, угрожающе темнеющие посередине невыплеснутым дождём. Цвета — сочные и густые краски, невыразимую палитру мокрой сепии, ядовитой зелени, кровавого фуксина и сочного индиго. Звучные голоса фиджийцев, гортанные и громкие, как будто доносились из органных труб, сочно прорезывали пропитанный влагой воздух, который и сам, казалось, звенел и вибрировал.

И вдруг все чуть-чуть померкло, краски потускнели. Корабль отвалил от причала. Уже и картина поблекла, да и голоса скоро растворятся, канув в Лету. Аллейн зажмурился и с удовлетворением убедился, что волшебная картина со всеми живыми красками и звуками полностью сохранилась в воображении. Когда он открыл глаза, корабль от пристани отделяла уже широкая полоса воды. Не желая больше смотреть на причал, Аллейн отвернулся.

— Господи, ну и зари-ища! — жеманно пропела красотка-блондинка, как всегда окружённая толпой поклонников. — Зуть! Только в этом городишке я похудела фунтов на десять. Кошмарная зара! Уфф!

Молодые люди громко захохотали.

— В Гонолулу жара ещё покруче, — поддразнил один из них.

— Может быть. Но всё равно — не такая одуряющая, как здесь.

— Как-то в знойном Гонолулу пережарилась акула! — задорно выкрикнул кто-то.

— Эх, ребята! — воскликнула жеманница, кокетливо закатив глаза и крутя бёдрами, как в гавайском танце. — Потерпите, пока мы придём в мой добрый старый Лулу — вот уж когда повеселимся на славу. Ах, как мне нравятся эти наклеечки на моих саквоязыках! — Она заприметила Аллейна. — Ой, вы только посмотрите, кто к нам позаловал! Скорей зе, зайчик идите в нашу компашку.